Тут ему показали гроб строителя монастыря, архиепископа Моисея. Он же воззрее на священника и повеле ему гроб скрыти... священник же, не смея дерзнути гроба скрыти святительска, и рече архиепископу Сергию: подобает святителю святителя скрывати. Но Сергий рече с гордости: когда сего смердовича и смотрити? и пойде из монастыря, и всед на конь и приеде в Новград. И бысть от того времени прииде на него изумление, овогда видяху его в Евфимиевской паперпи в одной ряске седяща, овогда же видяху его в полдни у святеи Софии седяща в одной ряске и без манатии; и свезоша его болна к Троице в Сергиев монастырь в свое пострижение...

Древнерусские художники слова открывают новый эстетический мир, совершенно непохожий на все привычные для нас литературные впечатления. В нем все своеобразно: и мысли, и чувства, и самые способы выражения, и все бесконечно далеко от современного искусства, утонченного И острого, всегда земного.

Нам, людям XX века, искушенным в культуре, привыкшим рядиться в любой исторический костюм, не трудно постичь этот мир умом. Но принять его сердцем, проникнуться его своеобразным духом нам не под силу. Мы не можем сделать его близким себе, как близок нам мудрый Гете или изысканно-парадоксальный Уайльд. Слишком элементарным и наивным кажется нам душевный склад людей древней Руси, проникающий их творчество любовный пафос.

Какое современное сердце может принять их тихий покой, осветить весь мир с начала до конца светом любовного внимания?

Может быть иногда, в неожиданные минуты просветления, вдруг ясными сделаются старые слова летописей, светлые души тех, кто писал их; в минуты, близкие тем, что переживались в детстве за вечерней в старой церкви, когда в душу, убаюканную пением и запахом ладана, снисходит нежный восторг, сливающий в одном беспредельном чувстве Небо и Землю...

З. Шамурина.