Мы не ставим себе задачей всестороннего изучения летописей. Нам хочется только показать, как много красоты содержат их, как будто бы незамысловатые, страницы, как они полно отражают душу и мировоззрение тех, кто их писал, как ярко рассказывают о жизни и людях далеких веков; хочется показать, какими художниками слова были древнерусские летописцы, как они тонко чувствовали красоту и силу образного выражения, способного часто больше сказать, чем целые страницы сухих деловых сообщений. Этим удивительным умением подбирать нужные слова, создавать из них полные жизни образы, объясняется лаконичность и сжатость летописного языка. К многословию прибегает тот, чей язык слаб и беспомощен и не знает ярких и мощных слов. Очень характерна для сдержанной силы летописного языка одна фраза из описанного в Лаврентьевской летописи под 1186 годом побоища с половцами *. Заканчивая его, летописец, чтобы показать, как велика была потеря русских войск, написал одну только короткую, изумительную своей выразительностью, фразу: возвратились Половцы с победою великой, а о наших не бысть, кто и весть принеса...

Древняя Русь обладала своими большими художниками слова. Ее язык, кажущийся нам часто таким бедным и примитивным, при любовном изучении оказывается гибким, метким и выразительным. Он не беден, потому что ярко рисует картины и за прямым смыслом слов вскрывает все извивы души писавшего, весь ритм жизни. Он не примитивный, потому что в нем свободное и вдохновенное содержание не сковано формой.

«Слово о Полку Игореве» не одиноко, не случайно. Оно не появилось внезапно, без предшественников и преемников: в летописях немало отрывков, близких к нему по изобразительной силе.

В древнерусском художественном слове можно приблизительно наметить три эпохи. Первая, преимущественно киевская — XI и XII века, суровая, бережно хранящая каждое слово; летописец описывает только суть явления, избегая жизненных деталей и бытовых черт.

Затем XIV, XV, XVI века — эпоха литературного расцвета и большого мастерства. Художник слова чувствует все краски жизни, описывает событие во всей его жизненной полноте, создает живые образные картины. Прежде точно издалека долетали до одинокой кельи летописца отзвуки жизни; теперь он вошел в жизнь, полюбил ее, узнал в мельчайших проявлениях.

Затем конец XVI и XVII век, когда писатели начинают понимать самодовлеющую красоту и мощное влияние слова и образа, и в погоне за красотой и убедительностью, подчас впадают в цветистую напыщенную риторику.

Но не только в богатстве и гибкости языка очарование древнерусских писателей; они покоряют тем же, чем неотразимо влекут к себе итальянские примитивы или русские старинные иконы и фрески: глубоким художественным целомудрием и проникающим их авторов сознанием святости и нужности творимого. Для древнерусского «писателя» слово не забава, не утонченное наслаждение, радующее музыкальностью прихотливых сочетаний. Слово — дар Божий и должно употребляться на служение Давшему его...

Мы знаем биографии «святых» художников раннего Возрождения, в роде Фра-Беато-Анджелико, знаем кое-что о жизни нашего Андрея Рублева, преподобного Алимпия-иконописца и знаем, как они смотрели на свои произведения. Их искусство было и для них и для их современников святым делом, молитвой в красках и линиях. Так относились к своему творчеству и древнерусские летописцы.

Заканчивая свою летопись, игумен Сильвестр * пишет: написах книги си летописец, надеяся от Бога милость прияти.