Мы приведем несколько описаний пожаров и мора. Они характерны не только проникающей их примиренностью и незлобием, но и своей внешней формой: сдержанной, как будто высеченной из твердого камня, и в то же время гибкой и выразительной, дающей возможность изобразить событие во всей его полноте. Вот как, например, описывает летописец, бывший в Новгороде в 1218 году голодный мор: а Новегороде зло бысть вельми; все вздорожало до такой степени, и всего было так мало, что людям приходилось, есть сосновую кору и листья липы, и мох. О горе тогда, братие, бяша! Люди умирали в громадном количестве, трупы были везде — по торгу трупие, по улицам трупие, по полю трупие, не можаху пси изедати человек *. Все просто, лишено внешнего драматизма и, тем не менее, сильно. В 3—4 словах дана вся жуткая картина опустелого города, разбросанных везде трупов и бродящих одичалых собак...

Еще драматичнее по содержанию и также спокойно, просто и выразительно по форме, описание бывшего в 1508 году пожара. Оно написано почти на три века позднее, чем рассказ о голоде 1218 года; язык летописца стал богаче и гибче, но по-прежнему веет от его писания кроткой покорностью воле Божьей, по-прежнему в нем нет ни возмущения, ни отчаяния. Самому описанию пожара предшествует сообщение о том, что пономарь Хутынского монастыря Тарасий уже за несколько лет до несчастья видел зловещие предзнаменования. Бог предупреждал людей, но они не вняли Его предупреждениям и кара разразилась: ведро бысть страшно на небесех и на земли, страшнее же небесного труса. Людьми овладело смятение — найде страх и беда велика и друг друга не может помощи пособити, мнози же человеци с женами и с детьми и с животы своими сбегоша в сад к Варбузьевской иже бысть нa Никитине улици, а чаяху великия тоя беды избыти и не избыша. И прииде на них вихрь велик и вси людие изгореша и сад весь из корения изгореша вырывася; и ни кто же остася в саду том людей бывших и все лежат ако свинии огореша и никто же может познати своего мертвеца, ни отец сына, ни мати дщери, ни сын отца, ни дщи матери, ни брат брата. Стояху же людие над мертвыми глаголаху с плачем: посли, Господи, на нас горы, да нас покроют или иноплеменники, да нас пленят, дабы сих не видехом *.

Писавшаяся в монастырской келье монахом, человеком как будто бы отрешившимся от мира, казалось бы, надменным сознанием превосходства своей уединенной подвижнической жизни над грешной суетной жизнью мирян, летопись никогда не поучает и не наставляет. Летописец рассказывает о бедствиях постигших землю не в назиданье, не с целью устрашить. Поучения и назидания являются в летописях только позднее, с конца XVI века.

Для древнего летописца важно одно: рассказать то, что он видел или что слышал от предков, как можно правдивее, не пропуская ничего. Потому что все в жизни важно и значительно, все посылается Богом. Одинаково любовно он описывает и события общегосударственного значения и мелкие с нашей точки зрения факты.

Описывая исторические события, летописец часто прерывает нить рассказа и вводит повести, слышанные или вычитанные им, вроде беседы с кудесником, рассказывающим о своих «черных богах». Этот рассказ о кудеснике интересен проникающей его наивной убежденностью. Видно, что записавший его верил каждому слову, что для него он был так же достоверен, как рассказы о сражениях с половцами, о пожарах и построении церквей...