«Некий новгородец» пришел к Чуди, к кудеснику, желая научиться от него искусству волхования. Кудесник стал вызывать бесов, но они не являлись, так как у новгородца был на груди крест, а крест есть знаменье небесного бога, его же наши бози боятся. Новгородец спросил: то каки суть бози ваши, кде живут. Он же (т.-е. кудесник) рече: в безднах, суть же образом черни, крылаты, хвосты имуще, входят же и под небо, слушающе ваших богов; ваши бо бози на небеси суть, аще кто умрет от ваших людей, взносим есть на небо; аще ли от наших умирает, то носим к нашим богам в бездну...

Художественные страницы летописей раскинуты среди сухих деловых сообщений. При описании битв, смерти, тяжелых испытаний вдруг просыпается в летописце художник, мастерски рисующий яркие красочные образы. Плавно льются слова, прекрасные, но твердые и суровые, и в сравнении с ними расплывчатым и суетливым кажется современный язык!

Одной из таких художественных страниц является внесенное в Лаврентьевскую летопись, но более раннее, чем она, великолепное сказание о смерти Олега, вдохновившее Пушкина.

Как это ни кажется странным, но люди начала XIX века всем своим складом далекие от культуры древней Руси, чувствовали красоту ее слова, любили летописи и вдохновлялись ими. Конечно, причина этого в их высокой эстетической культуре.

Сказание о смерти Олега так хорошо и поэтично, что мы приводим его целиком:

И приспе осень, и помяну Олег конь свой, иже бе поставил кормити, не вседа на нь. Бе бо прежде въпрошал вольхвов кудесник: от чего ми есть умьрети? И рече ему один кудесник: княже! конь, его же любиши и ездиши на нем, от того ти умрети. Олег же приими в уме, си рече: николи же всяду на конь, ни вижю его боле того, и повеле кормити и, и не водити его к нему, и пребыв несколько лет не виде, дондеже и на грекы иде. И пришедшю ему к Киеву, и пребысть 4 лета, на 5 лето помяну конь свой, от него же бяху рекли вольстви умерти Ольгови, и призва старейшину конюхом, ркя: кде есть конь мой, его же бех поставил кормити и блюсти его? Он же рече: умерл есть. Олег же посмеяся и укори кудесника ркя: To ть неправ молвять вольсви, но все то лъжа есть; конь умерл, а я жив. И повеле оседлати конь: Да ть вижю кости его. И приеха на место, идеже бяху лежаще кости его голы и лоб гол; и слез с коня, посмеяся ркя: от сего ли лъба смерть мне взяти?, и вступи ногою на лоб; и выникнучи змея, и уклюну и в ногу, и с того разболевся умьре. И плакашася по нем вси людие плачем великом, и несоша и, и погребоша и на горе, иже глаголеться Щековница, есть же могила его до сего дни, словеть могила Олгова... *

Все это известно по Иловайскому, но как бледен, как далек язык нашего времени от смысла изображаемых событий!

Тот же летописец XII века рассказывает о походе Святослава в 971 году на Византию, передает его знаменитые слова не посрамим землю русскую. Его рассказ очерчен каменными штрихами, суровыми, как изваяния XII века, как грузные своды старых киевских церквей...

И в этих тяжелых и кратких словах встает образ Святослава, воинственного князя X века; его угрюмые мысли, его слова, такие бестрепетные, такие непреклонные в своем каменном покое! 

...И поиде Святослав на Греки, и изидоша противу Руси. Видевше же Русь убояшася зело множьства вой, и рече Святослав: уже нам некамо ся дети, волею и неволею стати противу: да не посрамим земле Руские, но ляжем костьми, мертвым бо срама не имам, аще ли побегнем, срам имам, ни имам убежати; но станем крепко, аз же пред вами пойду, аще моя глава ляжет, то промыслите собою; и реша вои: идеже глава твоя, ту и свои главы сложим. И исполчишася Pyсь и бысть сеча великая.