Очень часто летописец говорит о смерти. Для нас смерть страшная загадка, проклятие всему человечеству; древнерусский человек, сильный своей верой, относился к ней иначе: ему она не страшна, не представляется загадкой. Все так просто: человек ушел «от света сего» — и только. Описания смерти князей или духовных лиц — лучшие страницы летописи, овеянные тихим светом восковых свечей, кадильным дымом, скорбным и примиренным церковным пением...

Вот описание смерти Феодосия Печерского:

...Феодосьеви же пришедшю по обычаю, целова братью и празднова с ними неделю Цветную, и дошед велика дне Воскресенья, по обычаю празднова светло, впаде в болезнь. Разболевшю бо ся ему и болевшю дний 5; посем бывшю вечеру, повеле изнести ся на двор, братья же вземше и на сани, поставиша и прямо церкви; он же повеле звати братью всю. Братья же ударивша в било, и собрашася вси. Он же рече им: братья моя и отци мои и чада моя! се аз отхожю от вас, якоже яви мя Господь в постное время, вечере сущю ми, изити от света сего...

Нет скорби, когда умирает человек, дошедший до своего закатного часа, когда смерть для него отдых, крепкий сон после многотрудного длинного дня. Но иногда смерть врывается и обрывает молодую цветущую жизнь:

Преставися князь Феодор, сын Ярославль больший и положен бысть в монастыре святого Георгия и еще млад и кто не пожалует сего? свадьба пристроена бе, меды посычены, невеста приведена, князи позвани и бысть во веселия место плач и сетование, за грехи наша, но Господи, Царю небесный, слава Тебе... *. Не знает удержу скорбь — не бе же слышати пенья в плачи мнози..., но отчаяния нет: свершилась воля Божья и Господи Царю небесный, слава Тебе... Тяжело оставшимся, тяжело тем, кто лишился любимых, но умершим хорошо: они с Богом. Таким настроением проникнуто сказание об убиении князей Бориса и Глеба, написанное Иаковом Черноризцем в XII веке.

Пришла весть о смерти Бориса: 

се слышав Глеб възпи велми со слезами, плачася по отци, паче же по брате и Глеб в дни велми со слезами, плачася по отци, паче же по брате и нача молиться с слезами, глаголя: увы мне, Господи! луче бы ми умрети с братом, нежели жити на свете сем; аще бо бых, брате мой, видел лице твое ангельское, умерл бых с тобою. Ныне же что ради остах аз един? кде суть словеса твоя, я же глаголако мне, брате мой любимый? Ныне уже не услышу тихого твоего наказания: да аще еси получил дерзновенье у Бога, молися о мне, да и аз бых ту же страсть приял; луче бо ми было с тобою жити, неже в свете сем прелестнем бысти... *.

В надгробных плачах, в описаниях смерти проявляется в полной мере способность древнерусского художника к лирике, к мастерской передаче трагических душевных переживаний. В рассказах о событиях — о войнах, о пожарах, о построении новых городов нет места лирике, там нужно беспристрастие и чисто описательное мастерство, нужно быть экономным в словах.

В плачах можно дать волю своему, душевному; можно творить свободно. И эти своеобразные некрологи — настоящие литературные произведения, где ярко выступает личность писавшего, где он, не скупясь, создает образы, радуется красоте и звучности слов...

Плачи — лучшее доказательство того, что летописи далеко не являются простыми, незамысловатыми хронографами, добросовестными историческими протоколами. Их писали любовно; авторы их, безусловно, знали моменты творческого вдохновения. И в такие моменты создавали страницы, подобные сказанию о смерти Олега или дивному плачу княгини Евдокии Московской над телом Димитрия Донского. Этот плач одна из наиболее вдохновенных страниц русских летописей; мало что может сравниться с ним по силе образов, по глубине переживаемой скорби.