Трудно сказать, когда написан этот плач: может быть в XV веке, может быть даже в конце XIV. До нас он дошел в позднейших списках, возможно, несколько исказивших его первоначальный облик; по крайней мере встречаются иногда отдельные слабые выражения, расплывчатые, невыпуклые образа — они могут быть вписаны чьей-нибудь посторонней рукой. Но выделять их нет необходимости, и мы приводим плач целиком. Ему предшествует рассказ о смерти Димитрия Донского, о скорби, вызванной этой смертью и охватившей всю русскую землю. Велика была скорбь всего народа, но еще сильнее тосковала об умершем овдовевшая княгиня:

Как умре живот мой драгой, мене едину вдовой оставив? почто не промолвивши ко мне? цвете мой прекрасный, что рано увядаеши? Виноград многоплодный, уже не подаси плода сердцу моему и сладости душе моей? Чему, господине, не возриши на мя, не промолвиши ко мне? ужели мя забыл еси? чего ради не возриши на мя и на дети своя? чему им ответа не даси? кому ли мене приказываешь, солнце мое, рано заходиши; месяц мой красный, рано погибаеши, звезда вздочная, почто к западу грядеши? Царю мой! како прииму тя или послужу ти? Господине, где честь и слава твоя, где господство твое? Государь всей земли Русской был еси, ныне же мертв лежишь, ничим же не владееши; многия страны примирил еси и многия победы показал еси, ныне же смертию побежден, изменися слава твоя и зрак лица твоего пременися в истление. Животе мой, како повеселюся с тобой? за многоценныя багряницы худыя си и бедныя ризы приемлеши, за царьский венец худым си платом главу покрываеши, за полату красную гроб приемлеши? Свете мой светлый, чему помрачился еси? аще Бог услышит молитву твою, помолися о мне, княгини твоей; вкупе жих с тобою, вкупе умру с тобою; юность не отеиде от нас, а старость не постижа нас; кому приказываешь мене и дети своя? не много радовахся с тобою, за веселие плачи и слезы приидоша мя, а за утеху и радость сетование и плачь явм ми ся: почто аз преже тебе не умрох, да бых не видела смерти твоея и своея погибели? не слышиши ми, господине, бедных моих словес и слез; не смилят ли ти ся мои горкиа слезы? зверие земныа на ложи свои идут и птицы небесныя к гнездом летят, ты же от дому своего напрасно отходиши... Кому уподоблю ся? остала бо есмь царя, старые вдовы тешите меня, а молодые вдовы плачите со мною, вдовия бо беда горчее всех людей. Како въсплачюся, или како възглаголю? Великий мой Боже, царь царем, заступник ми буди; пречистая госпоже Богородица, не остави мене и в время печали не забуди мене! *.

При беглом даже сравнении плача княгини Евдокии Московской с описанием смерти Феодосия Печерского или князя Феодора Ярославича, или плача Глеба над князем Борисом, бросается в глаза большая разница между ними.

В плаче Евдокии громадное мастерство, большая изобразительная сила, богатый и красочный язык. В тех, более ранних описаниях, язык более сжатый, более однообразный. Литературное мастерство развилось, но оно пошло несколько в ущерб прежнему примиренному, тихому настроению. Люди ближе стали к земле, больше полюбили ее радости и в смерти чудится уже враждебная сила, хочется бороться с ней, и если больше нечем, то хоть криками, слезами, безудержным отчаянием...

Новгородские летописи и выбором тем и формой изложения значительно отличаются от других летописей, составлявшихся в Киеве, Суздале и т. д. В них в целом ряде рассказов отразились черты психологии и быт древнего Новгорода.